Недавно внимание редакции привлекла рассказанная в соцсетях история Екатерины Гигановой — основательницы социального фонда FreeBirds, который помогает женщинам из стран СНГ защитить себя от домашнего насилия и получить поддержку в судебных разбирательствах, связанных с разводом или абьюзом. Мы поговорили с Екатериной о том, как ее личный опыт стал основой для благотворительной инициативы и почему такая помощь сегодня особенно важна.
— Как появилась инициатива FreeBirds UK? Был ли в ее основе конкретный случай, который стал для вас поворотным моментом?
— Я живу в Великобритании уже 20 лет, и раньше я работала финансовым кантри-менеджером. Шесть лет назад я сама пережила развод, прошла через домашнее насилие. С разводом и судами справлялась сама, с небольшой помощью бедфордширского фонда Freelife: он был локальным и находился недалеко от меня; его представители более-менее подробно рассказали мне, что нужно делать, но в судах я представляла себя сама, и это было очень тяжело. Потом я осталась в контакте с этим фондом, и мы договорились, что они будут перенаправлять обратившихся к ним русскоговорящих жертв домашнего насилия ко мне. Я занималась этим пять лет; у меня было всего 10–12 жертв в год, это очень мало; сейчас я работаю с 60 жертвами в месяц. Около полугода назад фонд закрылся, но мне хотелось продолжать помогать людям. В то время у меня была онкология; я пообещала себе, что если выживу, то сделаю что-то важное в этой жизни. И вот в январе мне сделали операцию, как раз в тот момент, когда я не могла ходить. Я решила, что костьми лягу, но создам что-то достаточно большое, не только в Великобритании, но и в целом в Европе.
Я начала искать жертв абьюза самостоятельно, по чатам,— это было тяжело, мне казалось, будто я навязываю свою помощь. В итоге я завела «Инстаграм» и начала разговаривать на камеру; параллельно вела канал в «Ютьюбе», страницы в «ТикТоке» и «Фейсбуке»: рассказывала, что я делаю и чем могу помочь. И тут открылся портал в ад — я не ожидала такого потока жертв. Мне повезло, что еще в самом начале на меня вышли два психолога и мы начали работать вместе; потом появилось несколько волонтеров, а жертвы все приходили и приходили.
Так получилось, что я рассказала и о своей истории — как мой муж пытался меня утопить. Это был так называемый «альпийский развод»: когда муж не хочет разводиться, ему легче не делить имущество, оставить ребенка себе и получить при этом страховку на жизнь жены. Он отвез меня в Таиланд и предложил мне поплавать на каяке с двойным дном, но дно у него было пробито. Мы какое-то время плыли, потом лодка начала немного тонуть, но сразу я этого не заметила, а он слез с нее, сказал: «Пока-пока» — и поплыл к берегу. А я осталась в каяке, не понимая, что происходит; потом он перевернулся, и волны меня стали откидывать дальше и дальше от берега. Начинало темнеть, меня кидало волнами, я тонула, захлебывалась, лодка уже была под водой, за нее нельзя было ухватиться. А у нас был совместный ребенок, девочке было четыре года. Усилием воли я доплыла до берега, меня отбросило к скалам; я пыталась выбраться по ним, разрезала себе ноги в кровь, и только тогда муж подплыл ко мне и спросил, нужна ли помощь. Это прозвучало как издевательство, потому что он полчаса с берега смотрел, как я тону. Позже я узнала, что на меня была оформлена страховка жизни; оказывается, ее можно сделать без уведомления другого человека, страхуемого.
Я честно рассказала все это другим женщинам, и так получилось, что мое видео зашло; возможно, им поделились в каких-то пабликах. Стало приходить еще больше жертв, чем раньше. Тогда я поняла, что просто не справляюсь: у нас нет денег, нет регистрации (нам удалось собрать лишь 300 фунтов донатов), нет юристов. Я попросила, чтобы волонтеры и психологи обратились ко мне и мы могли сотрудничать. Буквально за 24 часа пришло большое количество психологов: сегодня я ответила примерно 60 специалистам. У нас собралась команда в Германии и Франции, сейчас набираем команду в Италии. Иными словами, мы очень быстро — буквально за неделю — разрослись до каких-то невероятных масштабов и можем принимать уже совсем другое количество жертв. Мы все работаем, но система такая, что когда к нам приходят волонтеры, они могут помогать нам лишь в то время, когда им удобно: например, я говорю о том, что у нас появился новый кейс, рассказываю о нем вкратце, без лишних данных, и кто может, тот и отзывается. Единственное, кого у нас нет, это семейных юристов, а они бы очень пригодились. Сейчас мы пытаемся как-то выйти на таких людей, причем я начала их искать еще год назад. У меня было одно дело, и мне очень нужны были юристы: в Великобритании есть юридическая помощь, можно обратиться к бесплатному адвокату, но есть кейсы, которые legal aid не берет. Например, если женщина зарабатывает какие-то деньги немногим больше минимальной зарплаты, ей уже не могут предложить такую помощь, но у нее и нет достаточно денег (а это около 30–40 тысяч фунтов), чтобы заплатить за нормальную репрезентацию в суде. В таком лимбе находится очень много женщин.
— Расскажите, кто может прийти к вам волонтером и кого бы вы хотели видеть в вашей команде. Чем занимаются волонтеры и чем желающие могут помочь?
— Мы помогаем тем, кто только что вышел из ситуации домашнего насилия или до сих пор находится в ней. В таком случае лучше других помогают те волонтеры, которые сами пережили нечто подобное; даже большинство наших психологов были в абьюзивных отношениях и знают, какая в них динамика. У нас два департамента: психологический отдел и волонтеры-кураторы; сейчас нужен третий — юридический. Психологический отдел уже заполнен, а кураторы занимаются тем, что проводят первый звонок с жертвой. У нас есть специальный опросник DASH, который показывает степень риска жертвы (его используют полиция и другие волонтерские службы); также мы даем жертве инструменты. Волонтеры — это любые люди, неважно, какого возраста; ими легко могут стать соцработники, бывшие полицейские, кто-то, кто работал в государственных органах — это будет отдельный плюс. Волонтеры также могут не заниматься жертвами, а консультировать нас, потому что в некоторых регионах Британии социальные службы просто творят дичь, запугивая жертв еще больше. Нам нужны все — главное, чтобы они были совершеннолетними и эмоционально стабильными.
— С какими историями женщин вы сталкиваетесь чаще всего? Есть ли типичные сценарии, в которых женщины оказываются особенно уязвимыми после развода или эпизодов домашнего насилия?
— Все наши жертвы — это эмигрантки из СНГ, и у них примерно одна и та же история: они приехали сюда либо из-за войны, либо по каким-то своим причинам, и они не могут или не хотят вернуться назад, домой. У них нет опоры, они еще не до конца интегрированы, здесь познакомились с человеком, который производил впечатление, что может стать для них семьей. Они, как правило, вышли замуж за британца или человека из Евросоюза, и у них появились дети. Из 62 наших кейсов было лишь два бездетных. Такие женщины финансово зависимы; как правило, у них нет понимания, как работают законы; их абьюзеры им рассказывают вещи, не совместимые с реальностью: мол, ты останешься на улице, потеряешь визу жены, тебе будет негде жить и детей тебе никто не даст,— в общем, запугивают женщин, что те останутся в трусах и тапках и их вообще депортируют из страны, но это неправда. Разброс по возрасту — начиная от 28 и примерно под 55; наш основной контингент — 30–40 лет.
— Женщины с визами супруги (spouse visa) или зависимого члена семьи (dependent visa) часто оказываются в особенно сложных ситуациях. А насколько сильно вообще миграционный статус влияет на возможность женщины уйти из абьюзивных отношений в Великобритании?
— В Великобритании есть такая система для жерств домашнего насилия, она называется DVA Visa; эта виза дается на три месяца. По истечении данного времени, вне зависимости от того, с какой визы на эту категорию переходит женщина, она имеет право на вид на жительство как жертва домашнего абьюза. Если у нее тяжелая финансовая ситуация, она живет в шелтере, то она имеет право оформить документы бесплатно — это очень легко сделать на gov.uk (мы тоже можем помочь с заполнением формы, с ChatGPT с этим справятся обыкновенные люди, даже те, у кого проблемы с языком).
Важно вовремя поймать жертву в том состоянии, когда она еще может собрать доказательства. Например, если было физическое насилие, то это криминальное дело — и, как ни странно, криминальные дела для нас самые легкие: их рассматривает полиция, она собирает свидетельства, и синяки видно. Но эмоциональное насилие зачастую имеет более долгоиграющие последствия — иногда жертвы говорят, что лучше б бил. Женщины выходят из этих отношений искалеченными людьми со внутренними незаживающими ранами, к тому же эмоциональный абьюз доказать сложнее (мы обучаем жертву, как собрать доказательства). В суде важно показать паттерн домашнего насилия — что это не одноразовая ссора, что это происходит регулярно; особенно суд обращает внимание на события, которые случились за последние два года, к этому относятся серьезно и быстро выдают охранное распоряжение. Вообще охранное распоряжение в Великобритании также считается доказательством домашнего насилия, как и обращение к GP и в полицию; все это влияет потом на то, получите ли вы визу жертвы абьюза и затем вид на жительство.
Что важно знать? Охранные распоряжения суд часто выдает только потому, что видит ваше лицо; суду легче дать охранный орден и не брать на себя риски и ответственность за то, что, когда вы вернетесь домой, вам отомстят за вашу жалобу. Поэтому даже если нет прямых доказательств — синяков или угроз,— суды часто принимают то, что домашнее насилие проходит за закрытыми дверями и доказательств может не быть. Они могут дать охранное распоряжение на полгода, и этого достаточно для того, чтобы жертва могла выдохнуть, финансово себя организовать и получить независимость. Для нас это тоже удачный период, потому что жертва уже может спокойно анализировать ситуацию, а мы готовим для нее все документы к последующим судам.
— Кажется ли вам, что многие мигрантки боятся обращаться за помощью из-за риска потерять право на проживание в стране и финансовую стабильность? Насколько эти страхи оправданы на практике?
— Многие британцы и мужчины из Евросоюза буквально охотятся на сайтах знакомств за женщинами из СНГ, потому что это самые лучшие жертвы: им можно «ездить по ушам», рассказывать байки о том, что они вообще ничего не получат, ни на что не имеют прав и их можно просто выкинуть из страны. Это неправда: даже самые тяжелые кейсы, в которых не было брака, небезнадежны. Женщины об этом не знают, они не в курсе законов; они приехали из стран, где полиция говорит: «Когда убьет, тогда приходи». Здесь не страна третьего мира, здесь все работает по-другому. Мужчины в Британии, судя по кейсам, которые у нас есть, уже редко поднимают руку: криминал присутствует лишь в каждом пятом случае. Они не делают этого, потому что это легко доказать — и они сядут. Так что чаще они эмоционально изничтожают и запугивают жертву всеми доступными способами — детьми, финансами,— иногда принуждают к сексуальному насилию. Бывают очень грязные истории. Недавно был такой кейс: муж начал заниматься сталкингом, подозревая жену в том, что она ему изменяет со всеми подряд. Дошло до того, что он написал ее начальнику в головной офис, в Германию, письмо, где рассказал о том, что жена начала иначе брить промежность — и поэтому он считает, что она ему изменяет, и повышение по работе она якобы получила потому, что спит с начальством. На этого человека сейчас открыто криминальное дело, поскольку в Британии эмоциональное насилие приравнивается к физическому; если есть доказательства, можно и присесть.
— С какими главными психологическими, бюрократическими или финансовыми барьерами сталкиваются женщины, которые пытаются сохранить право на жизнь в стране после развода или побега от абьюзера?
— Очень страшно идти в суды одной — это я знаю по себе. Мы помогаем собрать документы, заполнить все формы, отправить в суд, но первое заседание — это как прыжок с обрыва, и иногда жертвы эмоционально не готовы общаться с судьей на тему насилия. Они иногда преуменьшают «заслуги» своего абьюзера, и это самая большая ошибка из тех, что они могут сделать на суде или в разговоре с полицией. Все, что скажет жертва, преуменьшив тяжесть преступления мужчины, будет использовано против нее; он сможет парировать: «Смотрите, она же говорила, что все было не так уж и плохо, что же она жалуется теперь?».
Мы берем на себя часть бюрократических вопросов, поскольку понимаем, что жертва часто не в состоянии сама ими заниматься — ей бы доползти до кухни, поесть и помыться сегодня, а не заполнять документы. Но сейчас мы выходим на Евросоюз, и я боюсь, что с этим там будет хуже. Британия более-менее безопасна для жертв, но я не знаю, что с остальными странами. Например, в Германии жертве угрожают, что отнимут у нее детей; об этом говорит каждая вторая.
— В британской системе существует понятие NRPF (No Recourse to Public Funds). Насколько оно осложняет положение женщин, оказавшихся без поддержки и жилья?
— Вообще не осложняет, потому что как только женщины встают на путь получения визы жертвы домашнего абьюза, у них автоматически открывается доступ к государственным средствам. Например, рассмотрим ситуацию, когда женщина, находящаяся в стране по визе жены, уходит в шелтер и подает документы на этот статус — тут же она может подать на Universal Сredit и встать в очередь на дом как бездомная. Так как она находится в шелтере, государству очень дорого ее содержать, ему выгодно, чтобы она получила дом в первую очередь — ее могут сразу же затем выселить в социальное жилье. Если у нее прямо сейчас нет денег вообще, в убежищах предоставляется абсолютно все: там есть мебель, постельное белье, одежда, если она ей нужна, средства гигиены и даже тампоны — и для детей тоже будет абсолютно все. Туда привозят еду, туда приходят социальные работники; женщине не нужно ни за что платить, она может жить там бесконечно, пока ее не переселят в ее собственный дом. И в это время, если ей очень нужны деньги, она может попросить государство, чтобы ей заранее выдали часть бенефитов, которые она получит, когда их одобрят после проверки в центрах по трудоустройству: она получит половину суммы — например, если это 600 фунтов, то ей пришлют 300 до конца рассмотрения ее дела. Ей должны сообщить в течение месяца, получит она бенефиты или нет, но женщины из шелтера получают пособия всегда, потому что они, по сути, бездомные. Исключение — если женщина работает, но у таких жертв и нет острой нужды в бенефитах, у них есть доход.
— Какую помощь сегодня особенно трудно получить мигранткам — юридическую, психологическую, бытовую, языковую? Где система, на ваш взгляд, проваливается сильнее всего?
— Психологическую помощь в Великобритании получить невозможно в целом — только через наш фонд, поэтому к нам такой огромный поток. В GP спрашивают, есть ли склонность к суициду, и если нет, то вы встаете в очередь на долгое ожидание психолога, минимум в полгода. NHS перегружена, и так практически везде в Великобритании. Юристов тоже почти невозможно найти: жертва может загуглить сайт юридической помощи, начать прозванивать указанные там компании, а согласится ей помочь одна из десяти. Они заявляют, что осуществляют юридическое сопровождение, но за жертв домашнего насилия государство платит копейки, и в целом эта юридическая помощь достаточно формальная. Они абсолютно ничего не объясняют жертве, не рассказывают, как себя вести на суде, в чем заключается суд, что сейчас будут рассматривать; она идет в темноту. А темнота очень страшная — ты не знаешь, что будет на суде. На самом деле проседаний очень много. На бумаге все классно: есть бесплатная юридическая помощь, могут предоставить психолога, но по факту — совсем другая картина. В какой-то момент, когда жертва стучится то в одну закрытую дверь, то в другую, она может сдаться и вернуться назад к обидчику. У нее нет эмоциональной опоры, чтобы бесконечно стучаться; жертве кажется, что причина в ней — что ей отказывают, поскольку она плохая.
— А как меняется психологическое состояние женщины, когда она одновременно переживает насилие, страх депортации и финансовую зависимость? Видите ли вы последствия этого спустя годы?
— У каждого по-разному, смотря какой у человека бэкграунд. У некоторых жертв наблюдается посттравматическое расстройство, у многих — высокая тревожность. У меня диагностировали стокгольмский синдром. Я пришла на первый суд на охранное распоряжение и на видеозвонке увидела мужа помятым, заросшим, с синяками под глазами. Подумала: «Боже, какой он несчастный, как ему тяжело без меня!» А на суде рассказывалось, как он сексуально надо мной издевался, весь этот трэш садистический, который он творил. Я поняла, что такие мысли — это что-то неправильное, пошла к психологу, и после этого у меня было четыре года психотерапии. Иногда оковы — это не значит, что ты привязана к батарее: меня, например, не выпускали из дома, постоянно контролировали, обвиняли, газлайтили. В какой-то момент начинаешь сомневаться в правильности своего восприятия реальности. Все это имеет продолжительный эффект: я не владею психологическими терминами, но вижу, что жертвы истощены, у них нет сил бороться, их нужно подсобрать, чтобы они могли хоть что-то сделать,— часто они приходят в таком состоянии, что даже говорить не могут об этом.
— Сейчас многие люди, которые испытывают какие-то проблемы, обращаются в русскоязычные сообщества на «Фейсбуке», эмигрантские чаты в «Телеграме». Помогают ли они женщинам — или иногда, наоборот, усиливают чувство стыда и изоляции? Я встречала примеры, когда в ответ на рассказ о домашнем насилии и перспективе развода русскоговорящие же люди отвечали: «Ну и нечего вам тут делать, поезжайте домой, вы тут никому не нужны, особенно раз вы здесь не работали и были дармоедкой».
— Мне тяжело сказать, потому что я ни в одной такой группе не состою, возможно, потому что переехала я очень давно и тогда никаких подобных групп не было. Но в целом считаю, что жертве важно стучаться в любые двери, во все: сколько можете получить помощи, столько и получайте. Понятно, что найдутся токсичные люди; мне тоже пишут «езжай в свою Рашку», что я вообще страшная, но что поделать — какая есть. Да, я понимаю, тяжело, но и понимаю, почему женщины идут в эти группы — потому что им больше идти некуда, они не знают, что будет, если они решатся уйти, а им никто и рассказать не может. Если им нужна помощь, лучше пусть они обращаются в фонды: мы вообще не осуждаем, мы все через это прошли, относимся к ним с большим сочувствием и пониманием. Наши жертвы рассказывали о случаях, когда и полицейские, и соцработники говорили подобное. Я советую в таких ситуациях делать скриншоты: вы вполне можете заявить на этого человека. Так же, как если вы общаетесь с полицейскими или с соцслужбами,— делайте запись. Жертвы могут получить большую денежную компенсацию за безобразное поведение по отношению к ним.
— А конкретно вам что больше всего помогало на пути к восстановлению и новой жизни, что больше всего поддерживало?
— Я обратилась к психологу, ее зовут Лариса Тишанская, она из Беларуси; я сделала это задолго до того, как выйти из отношений, поскольку чувствовала, что происходит что-то не то, но не понимала, что именно. Она подсветила мне тот факт, что я нахожусь в абьюзивных отношениях, причем тогда меня это напугало и я вышла из терапии, но потом смогла осознать это сама и вернулась к ней. Мы продолжили заниматься, и я увидела, что со мной происходило (но к тому времени и насилие стало гораздо жестче). Психолог мне очень сильно помогла; сейчас она куратор психологов в моем фонде. Здесь у меня не было поддержки, не было друзей, я была абсолютно изолирована, больше некому было помочь, но Лариса издалека, по видеосвязи, до меня достучалась, и это сработало.
— Если говорить о необходимых изменениях в британской системе: какие вещи государство должно изменить в первую очередь, чтобы женщины с миграционным статусом были действительно защищены?
— Я вижу, что Великобритания закрывает фонды, убирает спонсирование, и не понимаю почему. Я бы хотела, чтобы государство вело более обширную просветительскую работу на разных языках о правах женщин, потому что женщины не знают свои права вообще. У нас сейчас есть несколько кейсов, где муж является политическим беженцем, а жена переехала как «плюс один», и там очень тяжелая миграционная ситуация: мы не понимаем, сможет ли она получить какие-то права на проживание здесь. Хотелось бы, чтобы в доступе были бесплатные миграционные адвокаты, я таких не знаю и не понимаю, почему их нет. В идеале все полицейские должны приезжать к жертвам с камерой, не говорить ненужных, неуместных вещей.
Это только по Великобритании — вообще, к Евросоюзу у меня большие претензии в плане законодательства. Я бы хотела, чтобы у нас было право голоса: чтобы такие люди, как я, которые занимаются вытаскиванием жертв домашнего насилия из бездны, имели доступ к госпалате, чтобы могли обратиться к местным членам парламента, чтобы нас слышали, особенно если происходит что-то из ряда вон выходящее (а у нас есть несколько кейсов, от которых волосы на руках встают),— чтобы мы могли поучаствовать. А пока мы никому не известные немые женщины.
— Что бы вы сегодня сказали женщине, которая читает это интервью и прямо сейчас боится выйти из опасных отношений, потому что думает, что потеряет все — дом, документы, право остаться в стране, детей?
— Я бы ей сказала, что она не должна бояться, чтобы она связалась с нами — мы возьмем ее за руку и проведем по этой дороге, допрыгаем вместе до светлого будущего, поможем ей любыми зависящими от нас вещами: проконсультируем, найдем денег, через соцслужбы найдем адвокатов, предоставим психологов. Все это будет бесплатно — просто свяжитесь с нами!
***
Если вы оказались в кризисной ситуации по вине партнера, прочитайте наши другие материалы по теме:
В ловушке: истории жертв домашнего насилия в Британии
Мания преследования: история Миланы. Как бороться со сталкингом в Британии
Ребенок в опасности: как британская система защищает отцов-преступников
Разводы по-британски: истории наших читательниц с комментарием юристов
Бракоразводный процесс в Великобритании — это очень дорогое удовольствие: интервью с британским юристом Марией Бабенко
Если вам необходима помощь фонда, связаться с ним можно по электронной почте [email protected] либо через сообщения в «Инстаграме» или «Вотсап» +44 7557 648390.
